В час, когда луна черней чернил,
А звёзды гаснут, словно чьи-то души,
Пришёл он в склеп, где свет давно остыл,
Где мастер мёртв, но ремесло не рушит.
На троне из надгробных серых плит
Сидел скелет с иглой посеребренной,
И прошептал: «Живой, ты будешь вшит
В полотно из тьмы, судьбою обречённый».
Кровь — не чернила, боль — не просто боль,
А плата за грядущее величье.
«Сними рубаху, бедный мой король,
Я напишу тебе иное обличье».
Игла вошла — и мир перевернулся,
Под кожей хлынул ледяной поток.
То не дракон — то Князь Теней проснулся,
И каждый штрих — как демона глоток.
На левом бицепсе — пентаграмма-язва,
Что дышит, пульсирует, сосёт.
На правом — древо из чертогов Раз,
Где каждый плод — мертвец, разинув рот.
А на груди, под сердцем, что забилось
Уже не в такт, а под чужой мотив,
Возникла карта — некромир, где милость
Дана тому, кто мёртв, но всё же жив.
Теперь он бродит сквозь багровый вереск,
Сквозь изгороди из проклятых рун.
Его тату — не роспись и не фреска,
А войско, что выходит из лагун.
Чернила светятся в ночи, как гнилы,
Когда он битву страшную ведёт:
Со плеч слетают вороны-чернила
И вырывают вражеский народ.
А спина вся — лабиринт из боли,
Где Минотавр с короною на лбу.
Он заточил в себе все жизни, что неволил,
И сам себя загнал в свою судьбу.
Когда он спит, татуировки дышат,
Переползают с места на места,
И шепчут, и кричат, и еле слышат,
Как плоть молила, а душа — проста.
Не плачь о нём, случайный прохожий,
Что видишь в переулке бледный лик.
Он сам желал стать на богов похожим,
Он сам в чернилах вечности поник.
Ведь дарк-фэнтези — это не сказка,
Где рыцарь спас девицу от огня,
А где игла, как вечная огласка,
Вшивает тьму под кожу бытия.
И если вдруг услышишь зов в полночи,
Когда захочешь плоть разрисовать,
Припомни эти выцветшие очи,
Что не умеют плакать и желать.
За каждую черту — по капле крови,
За каждый знак — по месяцу в аду.
Тату — не жест, а главы в некрологе,
Что ты заказывал себе в бреду.
