Горыныч

Над Муромским лесом сгустилась гроза, Сверкнула зарница во тьме. Три ночи, три дня не смыкали глаза В сожженной дотла Костроме. Там чудище выло в тумане сыром, Дрожала от страха земля. То Змей трехголовый над спящим селом Кружил у речного ручья. Одна голова — словно пламенный злой, Другая — что северный лед, А третья вздыхает о доле иной, И песню тоскливо поет. Из града престольного скачет гонец, Стучит булавой во врата: «Подайте шелом нам и острый кладенец! Настала для битвы пора!» Но спит богатырский дозор на печи, Не слышит тревожную весть. Лишь старый гусляр при мерцанье свечи Готов заступиться за честь. *Припев:* Ой ты, Горыныч, дракон-злодей, Трехглавый хозяин ночей! Ты чью же печаль на крылах своих нес — Обиду ли, страх или горечь берез? Вот вышел старик на высокий курган, Где травы от крови черны. Он взял шестиструнный свой звонкий баян На гребне багровой луны. Запела струна, как метельная даль, Как плач Ярославны вдовой. И дрогнула первая вражья глава, Поникнув седой бородой. Вторая вскричала, исторгнув огонь, Сметая деревья окрест. Но песня летела сквозь дым и погонь, Сквозь посвисты гиблых тех мест. Она говорила о братской любви, О доме, где теплится печь. И дрогнуло сердце в холодной крови, Спустила вторая свой меч. Лишь третья смотрела на красный восход, Где алым цвела купина. И вспомнила, как много весен назад Была она девой-царевной. Старик оборвал свой протяжный мотив, Увидев слезу на щеке. И рухнул на землю, главу преклонив, Змей мертвым сном спит вдалеке. *Припев:* Ой ты, Горыныч, дракон-злодей, Трехглавый хозяин ночей! Ты чью же печаль на крылах своих нес — Обиду ли, страх или горечь берез? Проснулся народ, потянулся к лучам, Развеялся пепел и смрад. Никто не поверил седым гуслярам, Что песней повержен был гад. И только кузнец, закаляя клинок, Шептал, глядя в сизую высь: «Не силой булатною он его сжег, А тем, что сердца отдались». С тех пор миновало сто долгих веков, Порос бурьяном тот курган. Но если услышишь средь диких ветров Протяжный и скорбный баян, Не трогайся с места. Прижмись к очагу. То память дракона жива: Он стражем уснул на родном берегу, Чтоб вечно хранить острова.