Слепой скрипач

В полуподвальном, тесном ресторане, Где пахнет щами, водкой и бедой, Старик со скрипкой в стареньком бушлате Сидит за столиком с поникшей головой. Когда-то он играл в Большом театре, Взлетая к люстрам яростным смычком. В Карнеги Холле, в венском «Музикферайне» Ему рукоплескали всем нутром. Знавал он Страдивари сложную породу, И Паганини дьявольский пассаж. Теперь выводит русскую свободу — Тоску разлук и пьяный эпатаж. Его беда — погасли оба глаза. Мир сузился до скрипа половиц. Сейчас не видит ни пустого зала, Ни равнодушных, утомленных лиц. Зато рука по-прежнему крылата. Его смычок впечатан в плоть и кровь. Ведет его незримая соната Туда, где свет, где юность и любовь. Он закрывает веки цвета пепла, Ладонью трогая шершавый гриф. И музыка из прошлого окрепла, Над ресторанной грязью воспарив. Летит мелодия над липким винегретом, Над стопкой водки, малых чаевых. Здесь нет оваций, критиков с буклетом, Нет позолоты кресел лож крутых. Хозяин кинет: «Сбацай-ка "Цыганку"». И старец вспомнит огненный костер, Свою жену, горячую испанку, И первый свой триумф, и свой позор. Плывет напев то жалобно, то лихо, Срываясь в хрип от прожитых годин. А зал жует. И никому нет дела, Что этот дед когда-то был один Из тех богов, что собирает залы, Чье имя золотом писали на щитах. Теперь он платит слухом и талантом Лишь за тарелку супа второпях. Окончив вальс, он шарит по тарелке, Нащупывая хлеб и колбасу. Его душа сгорела в фейерверке, Оставив тело доживать внизу. Он прячет мелочь в драные карманы, Кивает парню с тряпкой у дверей… И только пальцы, словно ветераны, Всё ищут струны в темноте своей.