Но вот

Но вот повстречался пижон молодой, залетевший, ‎Пленился он маской святой чистоты. Водил её в театры, цветами осыпав сгоревший ‎Остаток её вековой пустоты. ‎«Ты ангел, родная! Невинность!» — твердил ежечасно, ‎Не зная, чьи кости хрустят под её каблучком. ‎И тут вдруг проблемы посыпались... Стало опасно: ‎То фото всплывёт, то раскроется тайна тишком. ‎Искали крота среди самых проверенных братцев, ‎Кому перешла она чёрную грань за спиной. ‎Стали большие хозяева злобно ругаться, ‎Угрозы летели свинцовой над ней пеленой. ‎ ‎Но взяли однажды. В браслеты, лицом прямо в грязь. ‎В тюрягу крутую её привели опера. ‎И следак усмехнулся, над делом склоняясь: ‎«Колись, Катерина. Давно расставаться пора. ‎Мы знаем про всех твоих важных козырных клиентов, ‎Про тех, кто менял своё золото в полночь на грех. ‎Давай показания против своих резидентов, ‎Чтоб снять этот тяжкий, кровавый и смертный орех». ‎Входит в допросную он — её мальчик любимый, ‎Тот самый, что клялся беречь от любой суеты. ‎Глядит на неё, бесконечно родной и глумливый: ‎«Помочь обещаю... Но список составишь мне ты». ‎ ‎Ах, Катька, как ты могла быть невинна! Твой нежный голосок, бледность лица. Твои голубые глаза — та трясина, ‎Что души уносит легко до конца... ‎Днём Катерина — ягода-малина, Цветочек лесной, неземная краса. А ночью эта опасная бестия-сука ‎На эшафот посылала, ломая сердца! ‎ ‎Отпустили под вечер. До дома два шага всего. ‎Села в свой черный, бронированный, хищный седан. ‎Щёлкнул замок... И больше не стало её. ‎Взрыв полыхнул, разрывая ночной ресторан. ‎Не стало Катюхи. Не стало воровки и Катьки. ‎Закрыли ей рот навсегда, утопив в кислоте. ‎А те, кто взрывал, протрезвели сегодня украдкой... ‎Ведь важные дяди продолжают гулять в тесноте. ‎Играют по-крупному в новых закрытых притонах, ‎Всё так же пускают чужие бюджеты на ветер. ‎Их греют другие малины на шёлковых склонах, ‎А пепел той Катьки развеял гуляющий с севера ветер... ‎