Терпение — не вечность

Русь молчит. Русь гнётся. Русь терпит опять. Ей кладут на плечи закон за законом, Как на шею — хомут, как на спину — печать: «Молчи, работай, не ной. Не тебе решать. Не тебе — трон». Ей рисуют указ, а в указе — не жизнь, а петля, Обёрнутая в золото, в герб, в казённый язык. И кивают с трибун: «Это всё для тебя, для тебя, Потерпи, родная. Ещё не предел. Ещё не тупик». А народ-то всё видит. Народ-то не слеп. Он глядит из-под лба, из-под кухонного пара, Из автобуса в шесть, из окопа, из хлева, из склепа. Он считает, кому — дворец, а кому — одна кара. Он читает меж строк: где «закон» — там капкан, Где «забота» — там цепь, где «порядок» — там кляп. И молчит. Пока. Потому что в груди — ураган, А на языке — пока ещё только хрип и «потерпи, брат». Но терпение — не река без берегов. Но молчание — не согласие. Это счёт. И однажды наступит тот самый порог, Где «потерпи» превращается в «всё. Вот. Всё». А они там, наверху, в мраморе да в тишине, Думают: вечно. Думают: стерпят. Снесут. Подпишут ещё один. Ещё. И ещё. По весне. И не видят, как снизу уже поднимается суд. Не их суд. Не тот, что в папках и в печатях. А тот, что в глазах у бабки, что пенсию не дождалась. У парня, что в двадцать уже не верит в завтра. У матери, которой сказали: «Держись». И она — держалась. Держалась. Держалась. А потом — щёлк. Тихий. Как трещина по льду. И пошло. И поехало. И не остановишь. Не указом, не ОМОНом, не «сидите, я вас всех». Потому что правда — она не вода. Её не разводишь. Потому что народ — он не скот на убой, Он — лавина. Он — река, что снесла все плотины. И летит, и гудит, и ревёт, и сметает собой Все троны, все печати, все лживые мины. Полетят. Полетят. Полетят бошки Тех, кто думал, что люди — это глина и пыль. Меч правосудия — не ржавый, не ножик, А народная память. И она — не простит. Не простит. Не простит. Не за деньги, не за чин, не за «я не знал», Не за «мне приказали», не за «я был мал». Меч не смотрит на звания. Меч смотрит в глаза. И рубит. По правде. По совести. До конца. И не надо кровавых картин, не надо огня ради огня. Но тот, кто крал у вдовы, кто сажал за слово, Кто писал законы-удавки, глядя в потолок, — Тот ответит. Не Богу. Народу. Живому. И встанет земля. И скажет: «Хватит. Я больше не та, Что терпела. Я помню всех. Каждого. Поимённо. И меч мой — не злоба. Меч мой — это правда. И правда не просит прощения. Правда — не стонет». А потом — тишина. И рассвет. И чистое поле. Где никто не напишет указ против ветра и рек. Где закон — не удавка. Где слово — не неволя. Где народ — не терпила. А человек. Просто. Человек.