Ведьма

Она не знала черных книг, Не слала порчи на скот, К ней приходили напрямик — Кто ранен телом, кто сирот, Кто кашлем изведен в груди. Для всех был в травах сок живой: Ромашки — если жар в крови, Полынь — когда тоска с лихвой. В её ладонях, в ступке, в снах Не зелье зрело, не беда, А стебли в льняных узелках, Отвар на донышке ковша, Что боль смывает, будто грязь. Но людям нужен был ответ, Зачем до срока, не родясь, Младенец тихо гас во тьме, Зачем не вызрел урожай И град побил ячмень в полях. Им нужен страх — живой, взамен Молитв, застрявших на губах. Она стояла у столба, Боса, в дыму, в сырой пеньке, Чужие помня черепа Своих больных в чужой руке. Кричали: «Ведьма! Жги огнем!» А пахло мятой и дождем. Огонь лизал подол холстин — Она шептала: «Боже с ними… Я просто мяту и тмин Мешала с пальцами босыми, Я просто легкие спасала От мокроты, а души от оков». Но дым уже съедал устало, Сжигая главное из слов. Зола осела. Тишина. Лишь пепел, смешанный с золой, Хранил ромашку, имена, Да горький привкус травяной. И долго пахло на ветру Не паленой бедой, не гарью — А так, как пахнет поутру Шалфей, раздавленный невзначай, Когда его в росе топтали, Не ведая своей вины, Те, кто лечиться прибегали, А после — стали палачи.