Текст песни
В городе Пушкин,
Где каждый фонарь будто шепчет строку́ из романа в стихах.
А ветер в листве напоминает шуршание старых ру́кописей...
Жи́л-бы́л дядя Гена.
Не герой, и не гений.
Но человек с харизмой как у бармэна из комедии.
Рост метр семьдесят пять.
С горбом от жизненных разочарований.
Борода как у профессора, забывшего про бритву.
А взгляд мудрый, будто видел всё.
И всё равно приходит за «Жигулёвским» на закате.
Каждый вечер, ровно в девятнадцать ноль ноль, дядя Гена занимал своё законное место.
Скамейку у памятника великому русскому поэту.
Не просто так.
Он считал, что Пушкин был ценителем крепких впечатлений.
«Сам дуэли давал,
Сам писал про страсть…
А тут я...
Пиво,
Байки,
Народ.
Культура мАть её!»
И началась эпоха скамейки номер три.
Каждый вечер своя тема.
Понедельник — «Жизнь как роман».
Вторник — «Как я вёл себя с женщинами, а они — со мной».
Среда — «Мужские тайны, которые бабы не знают, но догадываются».
Четверг — «Почему пиво это философия».
А в пятницу великий рассказ, который должен был закончиться аплодисментами и криками:
«Гена, ты народный артист!»
Однажды, в разгар великого рассказа про то, как он в молодости танцевал чечётку на балконе в честь Нины из бу́лочной,
К скамейке подошла баба Маня — председатель клуба «Ряби́нушка»,
Цветная косынка, глаза как у совы́, но с искоркой.
— Гена, — говорит, — вы бы к нам на конкурс пришли.
«Ми́стер Пушкин двадцать двадцать пять».
Мужчина го́да.
С интеллигентностью, с шармом, с жизненным опытом.
— Баб Мань, — отвечает Гена, приглаживая бороду, — я же не модель.
Я философ уличного то́лка.
— Вот и покажите свою философию.
Только без пива на сцене.
— Без пива?!. Ну вы жестоки, баб Мань…
...И согласился.
В день ко́нкурса дэка́ «Горизонт» был забит под завязку.
Бабушки из «Ряби́нушки»,
Дедушки с гармошками,
Даже местный историк читал стихи про «дворянскую усадьбу, превращённую в шавермичную».
А потом вышел дядя Гена.
Он вышел не в костюме, а в футболке с надписью: «Я не герой, но читаю Пушкина вслух».
В руках кружка.
Пустая, по требованию бабы Мани.
Микрофон дрожит.
— Дамы и господа, — начинает он, — я не был женат восемь раз, как Онегин.
Я был женат один раз.
И этого хватило.
В зале раздаётся смех.
— Но я, как и Онегин, умел уважать себя.
Только он, когда заболел.
А я, когда открыл банку пива и вспомнил, что я свободный человек.
Потом он рассказал про любовь.
Не скабрезно, а по-настоящему.
Про Нину из бу́лочной, которая пеклА́ бу́лочки, как будто в них вкладывала душу.
Про то, как однажды он подарил ей букет из одуванчиков.
А она сказала:
«Гена, вы как стих — неправильный, но трогательный».
— И знаете, — закончил он, — я не герой романа.
Я герой одного ве́чера.
Но если на этом ве́чере кто-то улыбнулся...
Вспомнил молодость...
Или...
Захотел пива.
Значит, я уже победил.
авА́ция!!!
Баба Маня вытирает слезу.
— Гена, — говорит, — вы не просто ми́стер.
Вы поэт скамейки номер три.
Вот так дядя Гена стал «Ми́стер Пушкин двадцать двадцать пять».
Не за внешность.
Не за пивные рекорды.
А за то, что умел говорить о простом с душой.
И чуть-чуть с перчинкой.
А по вечерам он всё так же сидит у памятника,
Пьёт своё «Жигулёвское» и шепчет:
— Спасибо, Александр Сергеич.
Ты начал с дяди...
А я им закончил...
