Я примеряю лица, как костюмы в шкаф.
Сегодня — чуткий друг, вчера — надежный брат.
На мне сидит привычно эта теснота,
Но за фасадом слов — сплошная пустота.
Я строю этот храм из глянцевых речей,
Я самый светлый в нем, я самый из лучей.
Я кланяюсь, смеюсь, поддакиваю в такт,
Надев дежурный, свой дежурный, лживый фрак.
А раньше по ночам, когда гасили свет,
Душа срывала голос от чужих побед.
Мне было тесно в ребрах, стыдно за слова,
Болела и кричала эта голова.
Я задыхался в маске, падал на кровать,
Мне было проще правду в клочья разорвать,
Чем выйти в этот мир без грима, без брони.
Но трусость прошептала мне: «Побудь в тени».
Ты думаешь, что мы слепцы,
Что мы не видим дно колодца?
Мы видим все твои концы,
Что не срастаются на солнце.
Нам не обидно, не смешно,
Нам просто жаль твою усталость.
Сыграть другого не грешно,
Но жить собой — вот что осталось.
Ты выбрал самый легкий путь —
Быть тенью, эхом, отраженьем.
Привык. И больше не вздохнуть
Под этим вечным униженьем.
И время, как вода, сточило остроту.
Привык. И эту внутреннюю немоту
Я называю силой, выдержкой, броней.
Мне так гораздо проще быть самим собой —
Точнее, тем, кого вы видите во мне.
Я плаваю в удобном, вязком, мутном дне.
Я сам себе поверил, сам себя простил.
Я маску к коже намертво, навек пришил.
Но иногда, когда никто не смотрит вслед,
Когда в прихожей гаснет ваш дежурный свет,
Я подхожу к трюмо, сдираю плоть с лица...
И не могу найти черты. И нет лица.
Там только серый пепел, выжженная гладь.
Кого мне завтра? Завтра снова надевать?
Ты думаешь, что мы слепцы,
Что мы не видим дно колодца?
Мы видим все твои концы,
Что не срастаются на солнце.
Нам не обидно, не смешно,
Нам просто жаль твою усталость.
Сыграть другого не грешно,
Но жить собой — вот что осталось.
Ты выбрал самый легкий путь —
Быть тенью, эхом, отраженьем.
Привык. И больше не вздохнуть
Под этим вечным униженьем.
Все всё видят... и молчат.
Надень свой лучший, свой парадный фасад.
Все всё видят... просто жаль.
Такая вот... такая вот печаль.
