Снова с утра завис в телефоне,
Кто-то не лайкнул, и день на изломе.
Пробка на Третьем, остыл капучино,
Вроде бы взрослый, а злюсь без причины.
Порвался шнурок, промокли ботинки,
На новой рубашке — две белых соринки.
Сводит от злости и скулы, и челюсть,
Слушаю в пробке фальшивую ересь.
Думаю: всё, это крах и разруха,
Жизнь — это просто сплошная непруха.
А ты посмотри за окно, посмотри —
Там люди без дома встречают зари
Холодный рассвет на картонке у сквера,
И в их бытии не бывает барьера
Для боли и страха. Но в серых глазах
Ни капли упрёка, ни жалобы нет.
Им сводит от голода нынче живот,
Но кто-то другому свой хлеб отдаёт.
А мы из-за мелочи курим до дрожи,
Считая, что день абсолютно негожий.
Вчера в переходе, где сыро и тесно,
Старушка стояла на стареньком кресле.
Она продавала букетик ромашек,
А ноги укутаны в ворох рубашек.
Я видел, как ветер срывал её шапку,
Как дождь бил по старым её сапогам.
Она улыбнулась девчонке-растяпе,
Что плакала молча по глупым долгам.
И в этих глазах, где замерзла усталость,
Ни грамма нытья, ни на грамм не осталось.
А ты посмотри за окно, посмотри —
Там люди без дома встречают зари
Холодный рассвет на картонке у сквера,
И в их бытии не бывает барьера
Для боли и страха. Но в серых глазах
Ни капли упрёка, ни жалобы нет.
Им сводит от голода нынче живот,
Но кто-то другому свой хлеб отдаёт.
А мы из-за мелочи курим до дрожи,
Считая, что день абсолютно негожий.
Наш кофе остыл — у них нет и воды.
Наш босс накричал — им бы только еды.
Мы плачем от сломанных в спешке ногтей,
А кто-то считает количество дней,
Которые сможет прожить до субботы,
Лишенный тепла и простейшей заботы.
Наш самый паршивый, потерянный день —
Для них это роскошь, и думать не лень.
Так пусть оторвется твой шнурок, и пусть...
Я больше на эту фигню не ведусь.
Пусть льет, пусть простужен, пусть пробки, пусть пробки...
Нашел в капюшоне забытые скобки.
Закрою окно. Выключу этот сплин.
У нас есть и дом, и тепло. Не один.
У нас есть и дом, и тепло...
Не жалуюсь больше. Точка. Аминь.
