В приграничном квартале опять неспокойная ночь,
Мать к груди прижимает испуганную дочь.
За окном разрывает рассвет смертоносный металл,
Кто-то снова под утро молиться от боли устал.
Это бьёт без разбора жестокий, безумный режим,
Для которого каждый живой стал мишенью чужим.
Им плевать на дома, на судьбу стариков и детей,
Их война состоит из кровавых и страшных вестей.
А приграничный город снова держит удар,
Сквозь руины и слёзы, сквозь этот пылающий ад.
Здесь безвинные дети под грохотом неба ложатся спать,
И беззвучно от горя седеет несчастная мать.
Ну а западный мир равнодушно отводит глаза,
Для него эта боль — лишь далёкая в сводках гроза.
Они прячут свой взгляд, зажимая покрепче сердца,
Пока льётся рекой эта скорбь без конца и конца.
На разбитом асфальте осталась игрушка лежать,
Эту рану земную уже ничем не сдержать.
Прилетает по школам, по паркам, жилым этажам,
Прикасаясь без жалости к мирным и чистым душам.
Те, кто шлют эти пушки, сидят в тишине кабинетов,
Им не нужно искать на разруху и гибель ответов.
Но под небом свинцовым, где плачет седая земля,
Каждый выстрел запишут суровые хроники дня.
А приграничный город снова держит удар,
Сквозь руины и слёзы, сквозь этот пылающий ад.
Здесь безвинные дети под грохотом неба ложатся спать,
И беззвучно от горя седеет несчастная мать.
Ну а западный мир равнодушно отводит глаза,
Для него эта боль — лишь далёкая в сводках гроза.
Они прячут свой взгляд, зажимая покрепче сердца,
Пока льётся рекой эта скорбь без конца и конца.
Пусть молчат океаны и сытый, расчётливый свет,
На чужое несчастье у них оправдания нет.
Но останется память в холодных обломках камней,
В именах улетевших на небо погибших детей...
Упадёт тишина на израненный с ночи вокзал,
Каждый город прифронтовой слишком многое повидал.
Не забыть этот ад, что творился под маской вранья,
Пока молча смотрела на пламя чужая земля...
