Вечер, дождь бьёт по стёклам монотонно.
Я считаю каждый час, я считаю дни условно.
Ты ушёл в ночную тьму, сжав в руке табельный «ПМ».
Я привыкла быть одной, но боюсь тебя совсем.
Не за то, что ты другой, не за жёсткость и погоны,
А за то, что там, в ночи, ходят смерти эшелоны.
А на жёлтых строчках из письма
Грею озябшие ладони.
Ты не знаешь, как схожу с ума,
Как я задыхаюсь в этом фоне.
Где сирены режут тишину,
Где ты ловишь чью-то ложь или правду.
Я тебя по-прежнему одного
У небес выпрашиваю как награду.
Я пишу тебе о том, как цветёт сирень у дома,
Чтобы ты не забывал запах мира, не знакомый
Тем, кто носит кобуру. Я стираю след помады,
Чтобы дома, поутру, не ловил чужие взгляды.
Я латать умею швы, я умею ждать упрямо,
Я умею быть щитом, если входишь в рану.
А на жёлтых строчках из письма
Грею озябшие ладони.
Ты не знаешь, как схожу с ума,
Как я задыхаюсь в этом фоне.
Где сирены режут тишину,
Где ты ловишь чью-то ложь или правду.
Я тебя по-прежнему одного
У небес выпрашиваю как награду.
Говорят, что с ними — не жить, что они черствеют к ночи.
Я готова им простить этот мир, что так не точен.
Лишь бы утром, в свете дня, сквозь прокуренную форму,
Ты смотрел бы на меня, а не в прошлую реформу.
